Суббота, 19.08.2017, 10:07
Меню сайта

Форма входа

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

 
М.Т. Мазуренко.
1921-1946. Советизация Грузии. Коллективизация. Отечественная война
 
1921 год. В Средней Азии – басмачи. Бабушка рассказывала, что тогда чуть не убили деда. В ее шелковистых вьющихся волосах появилась белая прядь.
  В 1922 году бабушка выбралась с тремя дочками из Средней Азии на Зеленый мыс.
 Где был тогда дед, почему он не сопровождал жену? В рассказах это осталось за кадром.
 В детстве, когда я слышала эту, неоднократно повторяемую историю, не приходило в голову расспрашивать, уточнять.
   Француженка с тремя детьми. Старшей – шесть лет, средней – четыре, младшей – шесть месяцев… Она пересекает среднеазиатскую пустыню, добирается до Красноводска. Как они ехали, долго ли? Из Красноводска до Баку – морем. На Кавказе неспокойно. Как рассказывала бабушка, в Баку ее никто не понимал. Деньги сменились, и она нигде не могла купить еду. Дети были голодными. С пристани удалось добраться до вокзала, сесть в поезд Баку-Батуми. Свекру, Антону Генриховичу, сообщить на Зеленый мыс о своем приезде она не могла. Линейки – конные экипажи, во время пасхальной недели на Зеленый мыс не ходили. На помощь пришел сослуживец Антона Генриховича – директор гимназии Диомид Любченко.
 В семье Любченко бабушку встретили по-родственному. Там она с маленькими детьми смогла отмыться, отдохнуть, прийти в себя.
  Дочь Диомида Софья стала врачом. В тридцатые годы она вышла замуж за врача Шалву Ипполитовича Гуджабидзе. В Абхазии, в Гудаутах, у нее с Шалвой был большой недостроенный дом, в котором в студенческие годы я часто гостила. Шалва, приезжая в Тбилиси, обязательно бывал у Генриха и Мадлен.
   Эти драматические события закончились благополучно. Семья объединилась на Зеленом мысу.
  Три девочки подрастали. У Антона Генриховича и Марии Константиновны жила и четвертая внучка,- Лена – дочь Мадлен Ланской. В начале 20-х годов Ланской пропал без вести на полях сражений гражданской войны. Сестра Генриха Мадлен с дочерью Леной уехала в Ревель (Таллин). Железный занавес опустился. Мой прадед Антон и прабабушка Мария уже больше ничего не узнали о судьбе дочери и внучки. Много позже, уже в 60-х годах, во время хрущевской оттепели, дед получил из Австралии письмо от сестры. Мадлен сначала жила в Ревеле, затем вышла замуж за математика Вэбба и в начале 30-х годов им удалось уехать из фашистской Германии в Австралию. С 1965 по 1971 годы, до своей кончины, Мадлен часто писала брату Генриху, моей маме, и даже мне. Присылала цветные фотографии: красивая пожилая дама в темных очках на фоне Сиднейского залива, с коалой на руках. Внучка, дочь Лены – на ранчо в Техасе. Лена, в отличие от матери, не интересовалась судьбой своих двоюродных сестер. Со смертью Мадлен Вебб связь заглохла.
 ххх
  Вся семья жила в «домике садовника». В одной комнате располагались мои прадед с прабабушкой, в двух других мои дед с бабушкой и девочки. Все три комнаты выходили на большую открытую веранду, по-грузински – шушабанду. На северной стороне находилась большая кухня и примыкавшая к ней небольшая ванная комната. Таким я помню этот дом.
 ххх
 В 1927 году Мария Константиновна овдовела: Антон Генрихович, мой прадед, умер от перитонита. Операцию по удалению аппендицита не успели сделать. Его похоронили на склоне холма под большой сосной приморской, посаженой им самим. В те времена у каждого владельца дома были свои маленькие семейные кладбища и даже склепы.
ххх
  В 50-е годы на «китайской даче», так мы звали бывшие владения китайца Ляо Джин Джао, функционировал дом отдыха «Урожай». Никто не знал, что до китайца, у которого мой дед часто бывал, этой дачей владел генерал, похороненный на склоне холма на семейном кладбище. Две могилы с мраморными плитами и стершимися надписями были окружены высокими деревьями. Могилы вскрыли в поисках драгоценностей. Дед видел прах генерала в полном обмудировании, с крестами. Затем могилы исчезли. На этом месте разрослись мандариновые деревья.
  ххх
 Дед, вернувшись из Средней Азии, вначале работал в Батуми «на наливе». В Батуми доставляли нефть из Баку, перегружали в нефте-наливные корабли. Нефть имела огромное значение для молодой Советской республики. Позднее был проведен нефтепровод. В Батуми построили большой нефтеперегонный завод (БНЗ).
ххх
 Дед вскоре нашел себе работу по специальности, переехал в Тбилиси с семьей. Он участвовал в строительстве гидроэлектростанции Храм ГЭС на реке Храми. Работал и на Арагаце в Азербайджане. Вся его дальнейшая жизнь была связана с городом Тбилиси. Прабабушка Мария Константиновна осталась на Зеленом мысу.

Дачи соседей

  С 1918 по 1921 годы в Батуми побывали турки, англичане. В течение этих трех «смутных» лет жизнь в имениях продолжалась по заведенному порядку. Но с 1921 года, с начала советизации Грузии, земли за Батумом, за Чорохом, отошли к Турции, а в Аджарии имения были национализированы. Богатые владельцы имений эмигрировали или ютились в самых плохих помещениях особняков. Стали советскими служащими. А их дачи были превращены в санатории или дома отдыха.

 Сергей Голицын


 
  В Цихис-дзири, на крутом приморском склоне у князей Голицыных было большое имение и красивый особняк. Один из владельцев, Сергей Голицын, после экспроприации дома еще некоторое время оставался в Цихис-дзири, совершал экскурсии вглубь горной Аджарии. Он описал растительность горной Аджарии, обнаружил редкое растение – орфанидезию. А затем уехал в Воронеж, где стал профессором университета.
ххх
В Чакве оставались красивые особняки. Например,- дача Стоянова, Попова. В парках, окружавших особняки, росли очень интересные с ботанической точки зрения редкие деревья. Они представляли большой интерес для ботаники, но со временем без должного ухода погибли или были вырублены. Их заменили мандариновые плантации. Прежние парки еще существовали в пятидесятые годы ХХ века, когда я была студенткой.
  Имена владельцев в то время уже почти забыли. Я о заброшенных парках знала только потому, что там росли растительные редкости, которых не было даже в Батумском ботаническом саду.

Китайская дача
 
Рядом с дачей Зельгейм, вниз по склону холма стояла дача, которая когда-то принадлежала китайцу Ляо Джин Джао, приглашенному для консультаций по выращиванию чая. В народе его звали Иваном Ивановичем. На своей даче Ляо Джин Джао устраивал вечера, приглашал соседей. Его гостеприимство скрашивало быт. Дед рассказывал, что как-то в гостях попробовал необыкновенно вкусный крем, вернее, розовое пюре, испещренное точками. Когда гости попросили рецепт изысканного кушанья, китаец провел их в погреб, где лежали порченые яблоки, и показал гусениц, которые легли в основу уникального крема. Черные точки были их головками. Дамы закатывали глаза, ахали.
  Вниз от дома шла темная аллея маслины душистой. В плотных кронах невысоких деревьев с жесткими вечнозелеными листьями в сентябре выскакивали, словно вылуплялись, малюсенькие букетики кремовых или желтоватых цветков, расположенных в основании листьев. Нежнейший аромат распространялся по всей аллее. Цветение длилось всю зиму и продолжалось до ранней весны с перерывами на похолодание. Стоило пригреть солнцу, как последние букетики высовывались и источали сладковатый парфюмерный запах.
  Ниже замечательной аллеи, у основания холма, в горном ущелье было сыро. Там устроили большой бассейн, в котором плавали лебеди, была лодочная станция.
  Следующий приморский холм принадлежал богатым Кривицким. Аллея ликвидамбаров, высаженных вдоль лестницы, поднималась круто вверх от пруда, упираясь в роскошный дом. Позже он стал турбазой. В мои детские годы лебеди еще плавали по глади пруда, но со временем пруд заполнился глиной, принесенной во время ливней. Таким его помнит мой сын Павел, родившийся в 1963 году. Большая широкая балюстрада служила нам надежной скамейкой для отдыха когда мы возвращались с моря домой.

 
Жубер

Зоя Ильинична Жубер со своим мужем – французом Эдгаром Жубер, занимавшимся торговлей, жила в скромном, но красивом доме на противоположном нашему приморском холме. Для того чтобы попасть на дачу Жубер, нужно спуститься в овраг и подняться по тропинке на холм. У Зои Ильиничны росли три дочери. Две старшие: Валентина и Вера от первого брака – Канакотины, а третья, очаровательная Тата (Татьяна Эдгаровна Жубер) – от второго брака.
  После революции волна эмигрантов, откатывавшихся с севера, сильно взволновала прозорливогого Жубера. Он умолял свою супругу покинуть батумские берега, променять их на теплый юг Франции. Но набожная Зоя Ильинична не хотела покинуть свою православную родину. Не смогла променять Россию на Францию.
 Но был ли тогда этот край христианским? Аджарцы исповедали магометанство. Грузины – христиане, но их тогда в Батуми было довольно мало, как и аджарцев, в основном живших в горах. В Батуми было много греков и особенно армян, – беженцев из Турции после геноцида 1915 года. Многонациональный, с разными направлениями религии, но в основном христианский край.
  Эдгар Жубер остался на Зеленом мысу. Жизнь в начале двадцатых годов, казалось, была вполне упорядоченной. Старшая дочь Валентина удачно вышла замуж за пламенного революционера Моцкобили. Молодожены ездили в Германию. В 1937 году Моцкобили был в Аджарии министром торговли. Его обвинили в том, что он продал отравленные семена кукурузы – они не всходили. Он был арестован и расстрелян. Через несколько дней после засухи полили дожди, и появились дружные всходы кукурузы.
 Эдгар Жубер был также арестован и расстрелян. Его супругу Зою Ильиничну за преданность православной вере, которую она никогда не скрывала, сослали в лагерь в поселке Чаква. Старшая дочь Валентина, у которой было двое маленьких детей, оказалась в ссылке в Казахстане, в Акмолинском лагере жен изменников Родины – он назывался «АЛЖИР».
  До 1953 года и мать и дочь были в заключении. О том, что ее муж был расстрелян, Валентина узнала только в 1953 году. В середине восьмидесятых годов, возвращаясь с работы, я обязательно заходила к Валентине Васильевне Жубер-Моцкобили. Она жила одна. Плела разнообразные панно и вазы из листьев кордилины, разводила редкие цветы. Я сидела в кресле, любовалась видом на бухту, на Батумский мыс. А Валентина Васильевна рассказывала, как ее отправляли по этапу в Казахстан. Ей передали, что среди провожающих этап родственников и соседей будут и ее дети. На дочку наденут красную шапочку. Валентина долго высматривала ее в толпе, но не увидела.
 Детей взяли к себе на воспитание родственники мужа – аджарцы. В Грузии к детям репрессированных относились мягко, жалели. Об этом пишет и кинорежиссер Георгий Данелия в своих кратких воспоминаниях. Все годы ссылки в Казахстане Валентина жила с мыслью о том, что ее муж жив. Зимой, под вой пурги, она писала стихи, вспоминая Зеленый мыс, любимого мужа, детей, лестницы к морю. Это лестницы дачи Стюр. Стихи Валентины Васильевны написаны на листке тетради. Годы спустя я их переписала. Некоторые слова не смогла перевести, были написаны невнятно.

Стихи Валентины Васильевны Жубер
Акмолинск. Точка 26. АЛЖИР В.Моцкобили 1945.
Незабываемое
 Сквозь вьюги и бураны  Твой образ предо мной
Он неизменно свой родной
 Давно прошли тяжелые невзгоды
А в сердце боль немая до сих пор
Пережито так много, не месяцы, а годы
Вдали от моря, от тепла и милых гор.
 Безмерно я скорблю,
 что нет тебя Со мной ни мамы, ни детей!
 Так всех хочу прижать любя
Всем сердцем, я к груди своей.
А ты мой бедный, дорогой
 Еще печальнее моей, судьба твоя
 Совсем оторван, от семьи родной
 Не радует твой взор, (слово непонятно) весть моя
 Бывало как домой идешь По лестнице,
 через ступеньку поскорее
 Нетерпеливо постучишь, пирог перема (непонятно)
 Пальто снимая на ходу, целуешь уж детей.
Тогда счастливая в семейном круге
Любим ты сыном, дочерью
и мужем Опору в жизни
я видела в сердечном друге
Теперь же в горе превеликом
 друг о друге тужим.
 И вот пропало все как сон
 На юге дети с бабушкой остались
О муже я не знаю даже где он
Ведь восемь долгих лет, как мы расстались
 Но в сердце теплится надежда
Что выяснится все и будет в сердце радость
Что сбросится суровая одежда
Что счастье засияет,
и возвращенья вкусим сладость.

Грезы о Зеленом мысе (где я жила в юности)
 Акмолинск 1945(АЛЖИР) точка 26
 Есть уголок прекраснейший на юге
Зелено-голубое море, под ним отвесная скала
По лестнице наверх, поднявшись на досуге
Ковер увидишь, чудесница природа наткала
Фонтан в нем золотые рыбки

ххх
 Вера – вторая дочь Зои Ильиничны – работала в Батуми косметичкой и подкармливала мать, посылала ей посылки.
  В детстве я помнила дом Жуберов заколоченным, таинственным. О его хозяевах упоминали шепотом. Но потом там появились жильцы. В 1953 году мать и дочь освободили. В своем доме они обнаружили соседку Вардо. Первое, что она им сказала: «Ах, мне приснился сон, как будто хозяева возвращаются». Сон в руку. В доме ничего не осталось - все конфисковано. Вместо мебели были только ящики.
 ххх
 В Аджарии на похороны являются все соседи. Торжественно проходят вокруг гроба. Что-то вроде смотра. Однажды во время такого «смотра» заметили на жене Реджеба Багратиони – бывшего министра юстиции Аджарии –драгоценности Зои Ильиничны Жубер. Реджеб с супругой – соседи Жубер. Они жили выше, рядом с дачей Ратишвили.
 ххх
 Мать и дочь постепенно привели в порядок свой дом, стали жить без былой роскоши, но со свойственным им вкусом. По-прежнему этот дом был уютным и гостеприимным. Приезжая на Зеленый мыс из Магадана в семидесятые годы, я часто бывала у Жуберов.
- Аичка, милая. Дай я тебя благословлю! – говорила уже не встававшая с постели по старости Зоя Ильинична.
 Вопрос о наследстве волновал дочерей: Веру – косметичку, Валентину – вдову расстрелянного министра торговли настоящую наследницу,- дочь Жубера, Татьяну Эдгаровну. В то время она с мужем,- Володей Дорошевым, эстрадным весельчаком, жила в Ленинграде и приезжала на Зеленый мыс только отдыхать. Для оформления завещания из Хелвачаури была приглашена нотариус Нинель Вахтанговна. Все было тихо и мирно. Никто не ссорился. Пожилая мать распределила доли наследства. И аккуратная Валентина Васильевна положила завещание в железную коробочку.

 ИЛЬФ И ПЕТРОВ. «12 СТУЛЬЕВ»

 Рядом с усадьбой Жубер, ниже по склону, – усадьба Дукмасова. Там в начале двадцатых годов отдыхали и писали свой роман «12 стульев» Илья Ильф и Евгений Петров. В 1923 году Дукмасов еще жил там, сдавал комнаты отдыхающим.
 Много лет спустя Татьяна Эдгаровна Жубер, рассказывая мне о своем счастливом детстве в начале двадцатых, вспоминала и о попе Острикове, праобразе попа Вострикова, который после Дукмасова владел соседней дачей.
  Писатели веселились. В начале двадцатых новая советская жизнь диктовала свои правила. На станции Зеленый мыс торговала папиросами и спичками усатая, с низким голосом, как у тещи Воробьянинова, старушка Падеревская. По моде тех времен она скручивала папиросную бумагу, набивала отборным, крепчайшим табаком «Самсун». Курила и сама. Старушка не простая, – до революции она была фрейлиной вдовствующей императрицы Марии Федоровны. При побеге драгоценности спрятала в корсет. Прислуга, затягивавшая корсет, оказалась посвященной в тайну драгоценностей.
 Как рассказывала Валентина Васильевна, служанка вместе со своим любовником пристукнула фрейлину (слово «пристукнула» очень забавно звучало в устах Валентины Васильевны) и украла драгоценности. А фрейлина, придя в себя, нашла приют на зеленомысской даче Жубер.
 Мою бабушку Мадлен, в девичестве Монрибо, Ильф и Петров назвали «Мусиком». Вспомните «Мусик, где мой гусик?». Мой дед стал прототипом инженера Брунса. В доме Зельгейм любили гостей, о чем свидетельствуют многочисленные фотографии застолий на красивой площадке. Запеченный гусь – коронное блюдо моей бабушки. Дед и бабушка два года назад приехали из Средней Азии. Дед любил петь, бабушка аккомпанировала.
  Однажды, во время музицирования гости и хозяева не заметили, как мальчишка унес кипящий самовар. Эта история легла в основу истории о Полесове. Казалось, в те годы жизнь состояла из забавных сюжетов и приятной беззаботной праздности.
 После революционных невзгод, голода, жизнь на Зеленом мысу воспринималась именно так.
 ххх
 Раннее утро. Еще не жарко. Легкая, приятная прохлада. Самые большие любители морских купаний до завтрака отправляются на пляж. Берег еще в тени, морская галька мокрая от росы. На море штиль, прибой едва заметен у самого берега. Море так прозрачно, что на большой глубине можно рассмотреть обточенную пеструю гальку.
 Приятно нырнуть в прозрачную прохладную глубину. Граница между морем, освещенным восходящим солнцем, и затененной прибрежным холмом частью сокращается. Солнце поднялось. И вот уже весь пляж залит солнцем, галька высохла. С каждой минутой становится все жарче.
 На обратном пути взбираться по лестницам еще не утомительно.
 После завтрака отдыхающие, как правило, снова отправляются на пляж. Но теперь ощущение совсем иное. Камни пляжа разогреты. Можно лежать и млеть, любуясь голубым морем или обрывами над пляжем, покрытыми буйной зеленью. После полудня становится очень жарко. Наступает время обеда.
 Когда жара спадает, можно опять отправиться на море или совершить визит к соседям. За вечерним чаем приятно посидеть в саду, неторопливо коротая время.
  Ни телефона, ни телевизора, ни даже электричества в те времена в этих краях не существовало. Его заменяли керосиновые лампы с большими стеклами и красивыми резервуарами, обрамленные нарядными абажурами.
  Вечер. Чаепитие на открытой веранде. Вокруг лампы вьются бабочки, в темноте, окружающей веранду, мелькают светлячки. Вечерняя прохлада усиливает аромат цветов.
  Всходит луна, ярко освещая таинственные бархатные холмы. Вдали на море – лунная дорожка. Светит огнями батумская коса.
  Изредка поздними вечерами снова отправляются на морские купания. Это особенно интересно. Море светится. Каждый всплеск подобен маленькому, сверкающему в темноте, фейерверку.
ххх
  В строгие тридцатые годы на морском берегу запретили находиться после десяти часов вечера. Боялись нарушения границы. Патруль пограничников разгонял отдыхающих.
 В середине лета в десять вечера еще совсем светло, тепло. Тянет в воду – такую приятную под вечер. Пограничник в полной амуниции, с винтовкой за плечами, потный, на обходе. Ему бы тоже не помешало окунуться. Но нет – служба… И так продолжалось ежедневно до 1991 года, до развала Советского Союза.
ххх
  Над домом Дукмасова, на самом коньке холма растет огромный камфарный лавр, простерший густую крону над небольшой площадкой. На этой площадке стояли «гигантские шаги», сохранявшиеся вплоть до 1950 года, когда столб рухнул. Веревки «шагов» были крепчайшими. Мы,- дети, (а затем и подростки), словно блохи, прыгали и повисали над обрывом, заросшим бамбуком и бананами.

 ДАЧА СТЮР

  Территория обрыва, а за ним весь приморский склон с посадками мандаринов, аллеями редкостных деревьев, беседками и, главное, – лестницами, ведущими на станцию Зеленый мыс, а затем к морю – принадлежал старушке Стюр.
  В воспоминаниях второй жены Булгакова Л.Е. Белозерской, описана эта старушка, у которой был пансион. В красивом двухэтажном доме с колоннами и видом на море под крышей гнездились ласточки. В середине ХХ века ласточки на Зеленом мысу пропали, как и многие птицы, насекомые, животные.
  В 1929 году, отдыхая на даче Стюр, Михаил Афанасьевич Булгаков вынашивал свой главный роман «Мастер и Маргарита». Сидя на большой веранде с колоннами, откуда открывался вид на море, он мысленно представляя Понтия Пилата, беседующего с Иешуа, описал момент перед грозой: «…он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился произошедшей перемене. Пропал отягощенный розовый куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень». И еще: «В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала над золотым потолком круг, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль вить там гнездо».
  Рассказывали, что в начале тридцатых годов старушка Стюр уехала в Швецию. Стюры были очень богаты и, живя за границей, не продавали свою недвижимость на Зеленом мысу. Да и кому в голову могла прийти такая мысль при Советской власти? О какой частной собственности тогда могла идти речь?
  Все расположенные вдоль приморского холма владения, без исключения, были национализированы, а хозяева этих владений исчезли бесследно. Возможно, некоторым в самом начале двадцатых годов удалось уехать за границу. Куда девалась гостеприимная Стюр – неизвестно. Известно другое.
  В тридцатые годы Лаврентий Берия вошел в силу. Дача Стюр и дача Баратова – самые красивые и самые близкие к морю – стали закрытыми правительственными резиденциями. В народе их шепотом называли «Бериевскими». Высокие глухие заборы делали недоступным обзор. В щель можно было увидеть бегающих овчарок. Проникнуть на дачу Стюр мы, озорные дети, не решались, хотя почти ежедневно бежали мимо заборов к морю.
 Лишь однажды решили перелезть через забор на даче Баратова, чтобы собрать пинеоли, – семена пиний в роще, которая возвышалась над Зеленым мысом. Огромная овчарка помчалась за нами со скоростью ветра. В последний момент мы перескочили через забор.
 Я уже никогда, вплоть до того как были сняты заборы, не решалась проникать на территорию таинственных дач.
  После 1953 года дача Баратова была присоединена к ботаническому саду. Высокий забор заменила прозрачная сетка. А дача Стюр продолжала быть закрытой. Стала называться: «Дом отдыха четвертого управления». Все знали, что четвертое управление – это что-то очень секретное, то есть принадлежит грозному КГБ (комитет государственной безопасности). Но в день выборов ворота таинственной дачи раскрывались. На вилле, ранее принадлежавшей старушке Стюр, проходили выборы, то есть советский спектакль под названием «выборы». В этот торжественный день у жителей была возможность попасть на прекрасную веранду с колоннами, увидеть ласточек под потолком, полюбоваться редкими сортами азалий и полиантовыми розами. Темный зал занимал большой бильярд, крытый зеленым сукном с шарами слоновой кости. Потом шары растащили, та же участь постигла и редкую мебель, вазы, статуи. Постепенно исчезла утварь и на даче Баратова.
  С годами дом отдыха четвертого управления стал более доступным. В семидесятых годах мы могли запросто пройти на территорию этой знаменитой дачи и спуститься к морю по каскадам лестниц.

 
Михаил Булгаков

 
Потоком революции занесло на Зеленый мыс и будущего известного писателя Михаила Афанасьевича Булгакова.
  В России в то время шли бои, потом началась разруха, налаживание странного быта. Строй жизни первого советского периода отображен в многочисленных фельетонах того времени. В таком же стиле написано одно из первых произведений Михаила Булгакова - «Записки на манжетах».
   Странная жизнь первых советских лет, сломанные судьбы, приезды и отъезды. Неустойчивость.
  Точно так же в «Мастере и Маргарите» резкие переходы от комических, полных парадоксов глав, соседствуют с трагическими описаниями событий казни Иисуса Христа.
  В 70-е годы читатели познакомились с этим главным романом Булгакова: с трудом доставали номера журнала «Москва» и зачитывали его до дыр. Все было поразительно: язык, стиль изложения, характеры!
  Напряжение глав о Понтии Пилате – огромное. Спор Иешуа с Пилатом на балконе у прокуратора захватывал.
  «Извинившись перед первосвященником, он (Понтий Пилат) попросил его присесть на скамью в тени магнолий и обождать».   Слово «магнолия» засело у меня в голове. Мне, ботанику из Батумского ботанического сада, было совершенно ясно, – на балконе у прокуратора в древней Иудее магнолий не было.
  Магнолии – высокие вечнозеленые деревья с большими белыми цветами, растущие в Северной Америке, попали в Старый свет только после открытия Колумба. В 33 году нашей эры, в год смерти Христа, их не могло быть в Иерусалиме.
  Но для Булгакова магнолии – символ юга. У меня закралась мысль, что Булгаков видел магнолии на Зеленом мысу. Почему? Я с детства видела эти огромные магнолии. Роскошные огромные цветы первым делом бросались в глаза приезжим.
  Маленькая зацепка повлекла за собой цепь догадок, позже подтвержденных.
  Действительно, Михаил Булгаков был в Батуми и на моем родном Зеленом мысу дважды, восхищался природой юга. Но не все было радужно для него в этом вечнозеленом краю.
 В конце 1919 года врач Булгаков служил в армии Деникина. Во Владикавказе он заболел тифом. Армия ушла. К этому времени Михаил Булгаков написал несколько рассказов и бесповоротно решил посвятить себя литературе. Биографы предполагают, что весь 1919 год Булгаков провел во Владикавказе, бедствовал, но уже навсегда связал себя с литературой. Был даже заведующим ЛИТО (литературного отдела). Мытарства и комизм этого учреждения описаны в «Записках на манжетах». Мечта выбраться в Париж через Турцию не покидала его. «Вперед. К морю. Через море, и море, и Францию – сушу – в Париж!»
  Наконец во второй половине мая 1921 года, через Баку и Тифлис Булгаков выбирается в Батум с мыслью о Золотом Роге.
 «Сгинул город у подножья гор. Будь ты проклят…Цихидзири. Махинджаури. Зеленый мыс! Магнолии цветут. Белые цветы величиной с тарелку. Бананы. Пальмы! Клянусь, сам видел: пальма из земли растет. И море непрерывно поет у гранитной глыбы. Не лгали в книгах. Солнце в море погружается. Краса морская. Высота поднебесная. Скала отвесная, а при ней ползучие растения. Чаква. Цихидзири. Зеленый мыс».
  Михаил Афанасьевич лежал на пляже голодный. Слушал шум волн. Поэтическое описание Зеленого мыса, гранитной скалы, у которой я выросла, звучит у меня в ушах как шум морского прибоя.
  Мечта попасть в Турцию становится для Булгакова реальной. Теплоход «Полацкий» идет на Золотой Рог. Но в это время, живя в Батуми, Булгаков пытается писать в местной печати. «Заведывающий вошел и заявил: – Па иному пути пайдем! Не нады нам больше этой порнографии: «Горе от ума» и «Ревизора». Гоголи. Моголи. Свои пьесы сачиним». «Через час я продал шинель на базаре. Вечером идет пароход. Он не хотел меня пускать. Понимаете? Не хотел пускать! Довольно! Пусть светит Золотой Рог. Я не доберусь до него. Запас сил имеет предел». «Домой. По морю. Потом в теплушке. Не хватит денег – пешком. Но домой. В Москву! В Москву! Прощай, Цихидзири. Прощай, Махинджаури. Зеленый мыс!»
 Пока Михаил Афанасьевич добрался морем до Одессы, затем в родной Киев, оттуда в теплушке в Москву, наступила осень. Голодное лето он провел в Батуми и на Зеленом мысу.
 С 1921 по 1926 год Булгаков в Москве работал в газете «Гудок», где он напечатал около 120 фельетонов. Там он общался с Ильфом и Петровым, Катаевым.
  Я поняла: Ильф и Петров поехали писать свой знаменитый роман «12 стульев» на Зеленый мыс в 1923 году именно по совету Михаила Афанасьевича. Ходили в гости к моему деду Генриху Антоновичу Зельгейм. Некоторые традиционные семейные рассказы были подхвачены ими и вошли в знаменитый роман, хотя и в измененном виде.
  В начале главы «Зеленый мыс» в точности описан вид, который открывается с дачи Зельгейм.
  Мечта побывать еще раз на Зеленом мысу не оставляла Булгакова. В мае 1928 года он побывал там вместе со своей второй женой,- Любовью Евгеньевной Белозерской. Жили они на даче Стюр (так пишет в своих воспоминаниях Белозерская). Это было последнее посещение Булгаковым Зеленого мыса. Вскоре он развелся с Любовью Евгеньевной, встретив Елену Сергеевну Шиловскую, - свою последнюю супругу.
  Маленькое биографическое исследование, вполне дилетантское. Но даты все выверены.
  Мне было чрезвычайно интересно представить Михаила Афанасьевича на одном из резких поворотов его судьбы. Как бы сложилась его судьба, если бы он уехал из России? Стал бы он тем великим писателем, каким стал в России, несмотря на все свои мытарства? Написал бы романы «Белая гвардия», «Мастер и Маргарита»? А не посоветуй Булгаков Ильфу и Петрову поехать в Батуми, веселая глава «Зеленый мыс», возможно, и не была бы ими создана!

Калистратовы

 О доме Калистратовых в детстве я ничего не слышала. Он находился довольно далеко от нас, ниже огромного каменного дома Ратишвили (Ратьевых), возвышавшегося почти у вершины горы Фриде по соседству с усадьбой Татаринова.
  В жизни случаются интересные совпадения. В 1988 году в Москве мы жили на Ленинградском проспекте, дом 62.  Нашим соседом по лестничной площадке  оказались - композитор Валерий Калистратов и его пожилая мать, Нина Андреевна. Она в свое время была владелицей дачи на Зеленом мысу.
 Мы стали встречаться, обмениваться воспоминаниями.
Нина Андреевна часто рассказывала два эпизода из своей жизни в Батуми. Первый произошел в 1919 году, до советизации Грузии, когда она была еще девочкой, а второй – в 1932.

Первый рассказ Нины Андреевны

 В начале ХХ века у Калистратовых в городе Батуми была квартира, а также дача на Зеленом мысу.
  Девочка Нина – гимназистка, жила большей частью у родителей в городе, пела в храме. Город небольшой. Все друг друга знают и общаются, как это водится в южных городах.
  Здесь еще сохраняется прежняя власть и порядок. Много беженцев. Они приносят тревожные слухи. Но обычная, годами заведенная жизнь продолжается. Кажется, что рассказы об ужасах революции нереальны и ничто плохое не коснется мирной жизни южного города. Так же светит солнце и так же прекрасна Батумская бухта, обрамленная холмами. Ветер с моря приносит пьянящий запах морской свежести.
   Девочек из гимназии зовут петь в храм. На панихиду. По кому – молчат. Нина сверху, с клироса, видит, что храм наполнен военными. В центре храма – женщина в черном, простертая на полу. Это мать-императрица Мария Федоровна. Она только что узнала, что вся царская фамилия убита в Екатеринбурге на Урале. Как проходила панихида? В каком порядке?
  Совсем скоро большевики искоренят все, что связано с религией. Будет взорван и этот храм, как и многие другие в России. На этом месте появится большая гостиница «Интурист».
   А пока 1919 год. После панихиды Марию Федоровну военные сопровождают на корабль. Она должна отплыть в эмиграцию. Так ли это было? Или это фантазия, придуманная спустя многие годы? Но я мысленно вижу это место, храм и убитую горем мать. Она прощается навсегда не только с погибшими, но и с Россией. Уже с борта корабля видит туманные лесистые холмы, бухты.
  Всего 40 лет этот край был под флагом Российской империи, принесшей ему свою культуру и цивилизацию.
 


    
    
  2668072772533

Бесплатный хостинг uCoz